Лента новостей
В Германии разберутся с попыткой нападения старушки с зонтиком на Меркель Трамп с трибуны ООН пообещал «полностью уничтожить» Северную Корею Джулия Робертс: «Я учусь жить медленно» Фанатам МЮ запретили петь расистскую песню о пенисе Лукаку Шесть девушек случайно пришли на свадьбу в одинаковых платьях Создана эффективная вакцина от кариеса Илон Маск назвал дату презентации беспилотной электрофуры Tesla Орешкин сравнил российскую экономику с американской 1980-х годов Сенат США запретил использование антивируса Касперского CNN сообщил о находившемся рядом с местом авиаудара России в Сирии спецназе США Сенат США одобрил выделение Украине 500 миллионов долларов на летальное оружие Большие шансы на четвертый срок Путина Российская компания будет поставлять антивирусные программы вооруженным силам Бразилии Как Китай и Россия ответят Трампу в ООН? Следователи конгресса усомнились в честности Facebook Учения ВС Турции сблизили Москву и Эрбиль в энергетике? Мир в ожидании «Нюрнберга-2» Смерть предотвратившего ядерную войну офицера Петрова подтвердили Россиянин задержан в Германии за связи с ИГ Женевские сантехники обнаружили в канализации десятки тысяч евро СМИ сообщили об убийстве 23-летнего российского легкоатлета в Москве Саакашвили назвал место своей украинской ставки Дженнифер Лоуренс: «Это было страшное унижение, я рыдала» ФАС проверит структуру поисковой выдачи Google и «Яндекса» Полиция в ЮАР застрелила пожиравшего свою обезглавленную сожительницу каннибала

Теодор Каллифатидес (Theodor Kallifatides) говорит, что в языке обязательно должно быть понятие правильного и неправильного. Иначе нет никаких шансов выучить его, и только уже посвященные буду обладать доступом к важным беседам. Мария Лудвигссон встретилась с ним на севере Готланда, где он с семьей обычно проводит лето.

Мария Лудвигссон: Вы писали в своем «обличающем тексте» в SvD, что языковая расслабленность — это путь к варварству. Такого текста мы ждали давно. Все чаще говорят о том, что не имеет никакого значения, как мы пишем или говорим, коль скоро мы при этом примерно понимаем друг друга. Почему же так важен правильный язык?

Теодор Каллифатидес: Как вообще можно ориентироваться, если нет понимания правильного и неправильного? Тогда это знают лишь посвященные, те, кто уже это знает. Это становится классовым вопросом. Если все меньше людей будет знать, где правильно, а где ошибка, квалифицированные тексты в обществе автоматически начнут контролироваться лишь небольшой группой людей, которые владеют своим языком. И тогда центральные должности уже не будут открыты для всех.

— По дороге сюда я проезжала Форёсунд и среди ухоженных домов и садов видела довольно запущенный, на вид пустой дом. На стене висела старая вывеска ABF (Arbetarnas bildningsförbund, Образовательная ассоциация трудящихся — прим. перев.). Что же, образование осталось принадлежностью уже какого-то другого времени?

— Сейчас оно сменилось сознанием того, что к нему можно прибегнуть в любой момент, если вдруг понадобится. Но ведь необходимо иметь и базовые знания, чтобы было что надстраивать дальше.

Когда я приехал в Швецию в 1960-х годах, существовал идеал образования. Он расцвел по полной. Помимо «учебных домов» ABF, существовало множество параллельных движений. Гражданская школа, местные читальные общества и серии лекций. Будучи молодым писателем, я получил приглашение от Лекционного общества Худиксвалля прийти и рассказать о своей книге. В обществе жило и постоянно развивалось образование.

— Если хороший язык больше не важен, то понятие правильного и неправильного в нем становится плавающим. Но почему мы больше не считаем, что это важно?
— Мы больше не осознаем, что это важно. Почему? Возможно, потому, что нам затуманила разум развитая техника. Зачем мне помнить, когда умер Густаф Васа, если я могу в любой момент проверить. Или, возможно, я могу и вовсе не знать, что он был королем Швеции. Но благодаря тому новому, что вы узнаете, растет ваша осознанность и понимание.

— Сейчас многое «не имеет значения». Мы живем в мире релятивизма, ничто не делится на правильное и неправильное.

— Да, все идет в этом направлении. Есть ваша правда и моя правда. Это влияет на язык, это влияет на все общество. Это влияет на наше отношение друг к другу, детей к родителям, родителей к детям. На дружеские отношения. Мы парим в туманном пространстве, где все возможно и все может быть правдой. И все больше речь идет о чувствах, а не о знании. Однажды мою пьесу не приняли в Королевском драматическом театре с мотивировкой: «Она нас не цепляет».

— Вам знакомо такое отношение, что наши слова — они лишь наши, а значит, мы можем обращаться с языком как хотим?

— Да. И, само собой, это мои слова. Моя собственность. Но, как говорит Витгенштейн, язык не может быть чем-то личным. Только у шизофреников есть свой собственный язык, и поэтому мы не можем с ними разговаривать. Личный язык не выполняет свою функцию. Когда значение слов становится неустойчивым, медленно, но верно разрушается семантическая структура языка.

Конечно, это может случаться с ходом времени, но не должно происходить слишком быстро. Например, раньше если у меня была «работа» (arbete — швед.), это обычно значило, что я трудоустроен. Если у вас нет работы, значит, вы безработный. Затем, неизвестно почему, это внезапно стали называть «занятием» (sysselsättning — швед.). Но если вы ничем не «занимаетесь», вы по-прежнему «безработный». В то же время слово «работа» отправилось в более тонкие сферы. Скажем, человек «работает» над своими отношениями по восемь часов в сутки.

— Что первично? Настолько ли силен язык, что он может повлиять на то, например, как мы смотрим на понятие работы?

— Инстинктивно мне сначала хочется сказать, что первым меняется общество. Но в то же время я знаю, что может быть и противоположная точка зрения, и при этом ничего не изменится. Язык идет во главе развития. Обоюдное усиление.

Он влияет также на то, как мы смотрим на самих себя. Когда я приехал в Швецию, я обнаружил, что у людей, которые не могут выразить себя, как я в тот момент, есть две альтернативы. Либо вы начинаете размахивать кулаками, либо замыкаетесь. Я не был большим и сильным, поэтому выбрал последнее.Еще ты выражаешься более пошло, чем это необходимо, если тебе не хватает словарного запаса. Тонкости утрачиваются. Когда у тебя нет слов, это влияет на твои человеческие отношения.

Но это касается и тех, кто рожден в Швеции. Лишь определенный процент населения может понять передовицу Svenska Dagbladet. Или DN. Почему не все? Не вся Швеция?

— Газеты и государственные службы — это институты, которые влияют на язык. Есть ли у них также и обязанности по сохранению языка?

— Я писал редакторам: вы должны понять, вы — университет. Народный университет. Вы должны принять на себя эту ответственность. Но никто не хочет вмешиваться в эту борьбу. Ее воспринимают как реакционную.

Но рано или поздно мы поймем, что язык — это самое богатое и развивающее орудие, что у нас, людей, есть. Для развития. Мы должны его беречь, возделывать и двигать вперед.

— Какие языковые ошибки вы видите чаще всего? И какие особенно раздражают?

— Логические ошибки. Типа «преступника оправдали от всех подозрений» (Gärningsmannen friades från alla misstankar — швед.). Становится ясно, что автор не имеет ни малейшего представления о том, что слово на самом деле значит. Главная причина, по которой мы друг друга понимаем — это то, что язык логичен.

И еще я ненавижу, когда постоянно возвращаются к определенным устойчивым выражениям, таким как «деятельность этого рода», «министры такого сорта» — человек все время ищет пути попроще, не хочет напрягаться. Будьте добры и все-таки объясните, какого рода эта деятельность и какого сорта министр. Две эти чисто языковые вещи возмущают меня больше всего. Семантические ошибки.

Кроме того, у многих детский язык. Я читал о последнем скандале в полиции. Меня очень задел их язык. Он был таким детским. Мы что, во власти трехлетних детей?

— Может быть, усилия уже не так важны? Зато отдается должное лени.

— Если не лень, то, во всяком случае, то, что попроще. Научиться родному языку — длительный процесс. Многие годы хорошего преподавания. Много тренировок и контрольных. Моя гимназия в Афинах была самой бедной и примитивной. Но раз в неделю мы писали сочинение. Его дотошно исправляли. По другим предметам письменные работы правились так же и с точки зрения языка. История, религия, физика. Все. Всегда язык.

— Вы пишете в Twitter. Что вы как борец за язык думаете о Twitter?

— Это вызов… и это забавляет меня. Нет никакого надзора. Никакого редактора. Но мне не нравится тенденция, что он становится площадкой для личного. Посмотрите на мое новое платье. А вот я на празднике. Довольно много неинтересного.

Но там я могу выражать себя. Если повезет — элегантно. В 140 знаках.